ДОВЛАТОВ, СЕРГЕЙ ДОНАТОВИЧ (1941 — 1990)
ДОВЛАТОВ, СЕРГЕЙ ДОНАТОВИЧ (наст. фамилия — Мечик) (1941-1990), родился 3
сентября 1941 в Уфе — прозаик, журналист, яркий представитель третьей волны
русской эмиграции. С 1944 жил в Ленинграде. Был отчислен со второго курса
Ленинградского университета. Оказавшись в армии, служил охранником в лагерях
Коми АССР. После возвращения из армии работал корреспондентом в
многотиражной газете Ленинградского кораблестроительного института "За кадры
верфям", затем выехал в Эстонию, где сотрудничал в газетах "Советская
Эстония", "Вечерний Таллин". Писал рецензии для журналов "Нева" и "Звезда".
Произведения Довлатова-прозаика не издавались в СССР. В 1978 эмигрировал в
Вену, затем переехал в США. Стал одним из создателей русскоязычной газеты
"Новый американец", тираж которой достигал 11 тысяч экземпляров, с 1980 по
1982 был ее главным редактором. В Америке проза Довлатова получила
признание, публиковалась в американских газетах и журналах. Он стал вторым
после В.Набокова русским писателем, печатавшимся в журнале "Нью-Йоркер".
Через пять дней после смерти Довлатова в России была сдана в набор его книга
Заповедник, ставшая первым значительным произведения писателя, изданным на
родине. Основные произведения Довлатова: Зона (1964-1982), Невидимая книга
(1978), Соло на ундервуде: Записные книжки (1980), Компромисс (1981),
Заповедник (1983), Наши (1983), Марш одиноких (1985), Ремесло (1985),
Чемодан (1986), Иностранка (1986), Не только Бродский (1988).
В основе всех произведений Довлатова — факты и события из биографии
писателя. Зона - записки лагерного надзирателя, которым Довлатов служил в
армии. Компромисс — история эстонского периода жизни Довлатова, его
впечатления от работы журналистом. Заповедник — претворенный в горькое и
ироничное повествование опыт работы экскурсоводом в Пушкинских Горах. Наши —
семейный эпос Довлатовых. Чемодан — книга о вывезенном за границу житейском
скарбе, воспоминания о ленинградской юности. Ремесло — заметки
"литературного неудачника". Однако книги Довлатова не документальны,
созданный в них жанр писатель называл "псевдодокументалистикой". Цель
Довлатова не документальность, а "ощущение реальности", узнаваемости
описанных ситуаций в творчески созданном выразительном "документе". В своих
новеллах Довлатов точно передает стиль жизни и мироощущение поколения 1960-х
годов, атмосферу богемных собраний на ленинградских и московских кухнях,
абсурд советской действительности, мытарства русских эмигрантов в Америке.
Свою позицию в литературе Довлатов определял как позицию рассказчика,
избегая называть себя писателем: "Рассказчик говорит о том, как живут люди.
Прозаик — о том, как должны жить люди. Писатель — о том, ради чего живут
люди". Становясь рассказчиком, Довлатов порывает с обиходной традицией,
уклоняется от решения нравственно-этических задач, обязательных для русского
литератора. В одном из своих интервью он говорит: "Подобно философии,
русская литература брала на себя интеллектуальную трактовку окружающего
мира… И, подобно религии, она брала на себя духовное, нравственное
воспитание народа. Мне же всегда в литературе импонировало то, что является
непосредственно литературой, т. е. некоторое количество текста, который
повергает нас либо в печаль, либо вызывает ощущение радости". Попытка
навязать слову идейную функцию, по Довлатову, оборачивается тем, что "слова
громоздятся неосязаемые, как тень от пустой бутылки". Для автора драгоценен
сам процесс рассказывания — удовольствие от "некоторого количества текста".
Отсюда декларируемое Довлатовым предпочтение литературы американской
литературе русской, Фолкнера и Хемингуэя — Достоевскому и Толстому. Опираясь
на традицию американской литературы, Довлатов объединял свои новеллы в
циклы, в которых каждая отдельно взятая история, включаясь в целое,
оставалась самостоятельной. Циклы могли дополняться, видоизменяться,
расширяться, приобретать новые оттенки.
Нравственный смысл своих произведений Довлатов видел в восстановлении нормы.
"Я пытаюсь вызвать у читателя ощущение нормы. Одним из серьезных ощущений,
связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда
безумие становится более или менее нормальным явлением", — говорил Довлатов
в интервью американскому исследователю русской литературы Джону Глэду. "Я
шел и думал — мир охвачен безумием. Безумие становится нормой. Норма
вызывает ощущение чуда", — писал он в Заповеднике. Изображая в своих
произведениях случайное, произвольное и нелепое, Довлатов касался абсурдных
ситуаций не из любви к абсурду. При всей нелепости окружающей
действительности герой Довлатова не утрачивает чувства нормального,
естественного, гармоничного. Писатель проделывает путь от усложненных
крайностей, противоречий к однозначной простоте. "Моя сознательная жизнь
была дорогой к вершинам банальности, — пишет он в Зоне. — Ценой огромных
жертв я понял то, что мне внушали с детства. Тысячу раз я слышал: главное в
браке — общность духовных интересов. Тысячу раз отвечал: путь к добродетели
лежит через уродство. Понадобилось двадцать лет, чтобы усвоить внушаемую мне
банальность. Чтобы сделать шаг от парадокса к трюизму".
Стремлением "восстановить норму" порожден стиль и язык Довлатова. Довлатов —
писатель-минималист, мастер сверхкороткой формы: рассказа, бытовой
зарисовки, анекдота, афоризма. Стилю Довлатова присущ лаконизм, внимание к
художественной детали, живая разговорная интонация. Характеры героев, как
правило, раскрываются в виртуозно построенных диалогах, которые в прозе
Довлатова преобладают над драматическими коллизиями. Довлатов любил
повторять: "Сложное в литературе доступнее простого". В Зоне, Заповеднике,
Чемодане автор пытается вернуть слову утраченное им содержание. Ясность,
простота довлатовского высказывания — плод громадного мастерства, тщательной
словесной выделки. Кропотливая работа Довлатова над каждой, на первый взгляд
банальной, фразой позволила эссеистам и критикам П.Вайлю и А.Генису назвать
его "трубадуром отточенной банальности".
Позиция рассказчика вела Довлатова и к уходу от оценочности. Обладая
беспощадным зрением, Довлатов избегал выносить приговор своим героям, давать
этическую оценку человеческим поступкам и отношениям. В художественном мире
Довлатова охранник и заключенный, злодей и праведник уравнены в правах. Зло
в художественной системе писателя порождено общим трагическим течением
жизни, ходом вещей: "Зло определяется конъюнктурой, спросом, функцией его
носителя. Кроме того, фактором случайности. Неудачным стечением
обстоятельств. И даже — плохим эстетическим вкусом" (Зона). Главная эмоция
рассказчика — снисходительность: "По отношению к друзьям мною владели
сарказм, любовь и жалость. Но в первую очередь — любовь", — пишет он в
Ремесле.
В писательской манере Довлатова абсурдное и смешное, трагическое и
комическое, ирония и юмор тесно переплетены. По словам литературоведа
А.Арьева, художественная мысль Довлатова — "рассказать, как странно живут
люди — то печально смеясь, то смешно печалясь".
В первой книге — сборнике рассказов Зона — Довлатов разворачивал
впечатляющую картину мира, охваченного жестокостью, абсурдом и насилием.
"Мир, в который я попал, был ужасен. В этом мире дрались заточенными
рашпилями, ели собак, покрывали лица татуировкой и насиловали коз. В этом
мире убивали за пачку чая". Зона — записки тюремного надзирателя Алиханова,
но, говоря о лагере, Довлатов порывает с лагерной темой, изображая "не зону
и зеков, а жизнь и людей". Зона писалась тогда (1964), когда только что были
опубликованы Колымские рассказы Шаламова и Один день Ивана Денисовича
Солженицына, однако Довлатов избежал соблазна эксплуатировать экзотический
жизненный материал. Акцент у Довлатова сделан не на воспроизведении
чудовищных подробностей армейского и зековского быта, а на выявлении обычных
жизненных пропорций добра и зла, горя и радости. Зона — модель мира,
государства, человеческих отношений. В замкнутом пространстве усть-вымского
лагпункта сгущаются, концентрируются обычные для человека и жизни в целом
парадоксы и противоречия. В художественном мире Довлатова надзиратель —
такая же жертва обстоятельств, как и заключенный. В противовес идейным
моделям "каторжник-страдалец, охранник-злодей", "полицейский-герой,
преступник-исчадие ада" Довлатов вычерчивал единую, уравнивающую шкалу: "По
обе стороны запретки расстилался единый и бездушный мир. Мы говорили на
одном приблатненном языке. Распевали одинаковые сентиментальные песни.
Претерпевали одни и те же лишения… Мы были очень похожи и даже —
взаимозаменяемы. Почти любой заключенный годился на роль охранника. Почти
любой надзиратель заслуживал тюрьмы".
В другой книге Довлатова — Заповедник — всевозрастающий абсурд подчеркнут
символической многоплановостью названия. Пушкинский заповедник, в который
главный герой Алиханов приезжает на заработки, — клетка для гения, эпицентр
фальши, заповедник человеческих нравов, изолированная от остального мира
"зона культурных людей", Мекка ссыльного поэта, ныне возведенного в кумиры и
удостоившегося мемориала. Прототипом Алиханова в Заповеднике был избран
Иосиф Бродский, пытавшийся получить в Михайловском место библиотекаря. В то
же время, Алиханов — это и бывший надзиратель из Зоны, и сам Довлатов,
переживающий мучительный кризис, и — в более широком смысле — всякий
опальный талант. Своеобразное развитие получала в Заповеднике пушкинская
тема. Безрадостный июнь Алиханова уподоблен болдинской осени Пушкина: вокруг
"минное поле жизни", впереди — ответственное решение, нелады с властями,
опала, семейные горести. Уравнивая в правах Пушкина и Алиханова, Довлатов
напоминал о человеческом смысле гениальной пушкинской поэзии, подчеркивал
трагикомичность ситуации — хранители пушкинского культа глухи к явлению
живого таланта. Герою Довлатова близко пушкинское "невмешательство в
нравственность", стремление не преодолевать, а осваивать жизнь. Пушкин в
восприятии Довлатова — "гениальный маленький человек", который "высоко
парил, но стал жертвой обычного земного чувства, дав повод Булгарину
заметить: "Великий был человек, а пропал, как заяц". Пафос пушкинского
творчества Довлатов видит в сочувствии движению жизни в целом: "Не
монархист, не заговорщик, не христианин — он был только поэтом, гением,
сочувствовал движению жизни в целом. Его литература выше нравственности. Она
побеждает нравственность и даже заменяет ее. Его литература сродни молитве,
природе…".
В сборнике Компромисс, написанном об эстонском, журналистском периоде своей
жизни, Довлатов — герой и автор — выбирает между лживым, но оптимистичным
взглядом на мир и подлинной жизнью с ее абсурдом и ущербом. Приукрашенные
журналистские материалы Довлатова не имеют ничего общего с
действительностью, изображенной в комментариях к ним. Довлатов уводит
читателя за кулисы, показывая, что скрывается за внешним благополучием
газетных репортажей, обманчивым фасадом.
В Иностранке Довлатов начинает выступать как летописец эмиграции, изображая
эмигрантское существование в ироническом ключе. 108-я улица Квинса,
изображенная в Иностранке, — галерея непроизвольных шаржей на русских
эмигрантов.
Ленинградской молодости писателя посвящен сборник Чемодан — история
человека, не состоявшегося ни в одной профессии. Каждый рассказ в сборнике
Чемодан — о важном жизненном событии, непростых обстоятельствах. Но во всех
этих серьезных, а подчас и драматичных, ситуациях автор "собирает чемодан",
который становится олицетворением его эмигрантской, кочевой жизни. В
Чемодане вновь проявляет себя довлатовский отказ от глобализма: человеку
дорога лишь та житейская мелочь, которую он способен "носить с собой".
Умер Сергей Довлатов 24 августа 1990 в Нью-Йорке.
В творчестве Довлатова — редкое соединение гротескового мироощущения с
отказом от моральных инвектив, выводов.
В русской литературе 20 в. рассказы и повести писателя продолжают традицию
изображения "маленького человека".
Сегодня проза Довлатова переведена на основные европейские и японский языки.
Татьяна Скрябина
